Неточные совпадения
Он
испытывал в первую минуту чувство подобное тому, какое
испытывает человек, когда, получив вдруг сильный удар сзади, с досадой и желанием мести оборачивается, чтобы найти виновного, и убеждается, что это он сам нечаянно ударил себя, что сердиться
не на кого и надо перенести и утишить
боль.
Сознание было полное, я все видел,
боли не испытывал никакой.
Несмотря на то, что я ощущал сильнейшую
боль в ухе, я
не плакал, а
испытывал приятное моральное чувство. Только что папа выпустил мое ухо, я схватил его руку и со слезами принялся покрывать ее поцелуями.
Я нисколько
не боялся
боли наказания, никогда
не испытывал ее, но одна мысль, что St.-Jérôme может ударить меня, приводила меня в тяжелое состояние подавленного отчаяния и злобы.
По всей вероятности, пан Казимир уехал бы в Сибирь со своими широкими планами, если б его
не выручила маленькая случайность. Еще после пожара, когда было уничтожено почти все Заполье, Стабровский начал
испытывать какое-то смутное недомоганье. Какая-то тяжесть в голове, бродячая
боль в конечностях, ревматизм в левой руке. Все это перед рождеством разрешилось первым ударом паралича, даже
не ударом, а ударцем, как вежливо выразился доктор Кацман.
Переплывая Канал, уже во второй раз, я и тут
не испытал припадков морской болезни. Качка дает мне только приступы особенного рода головной
боли, и если море разгуляется, то мне надо лежать. Но и в этот довольно тихий переезд я опять был свидетелем того, до какой степени англичанки подвержены морской болезни. Она, как только вступила на палубу, то сейчас же ляжет и крикнет...
Способность
испытывать боль присуща каждому живому существу, прежде всего человеку, также животному, может быть по-иному, и растению, но
не коллективным реальностям и
не идеальным ценностям.
Личность
не только способна
испытывать боль, но в известном смысле личность есть
боль.
Он сидел на том же месте, озадаченный, с низко опущенною головой, и странное чувство, — смесь досады и унижения, — наполнило
болью его сердце. В первый раз еще пришлось ему
испытать унижение калеки; в первый раз узнал он, что его физический недостаток может внушать
не одно сожаление, но и испуг. Конечно, он
не мог отдать себе ясного отчета в угнетавшем его тяжелом чувстве, но оттого, что сознание это было неясно и смутно, оно доставляло
не меньше страдания.
Я пишу это и чувствую: у меня горят щеки. Вероятно, это похоже на то, что
испытывает женщина, когда впервые услышит в себе пульс нового, еще крошечного, слепого человечка. Это я и одновременно
не я. И долгие месяцы надо будет питать его своим соком, своей кровью, а потом — с
болью оторвать его от себя и положить к ногам Единого Государства.
Человек закричал бы от
боли, если бы,
не работая, почувствовал в мышцах ту
боль, которую он,
не замечая ее,
испытывает при работе. Точно так же и человек,
не работающий духовную работу над своим внутренним миром,
испытывает мучительную
боль от тех невзгод, которые,
не замечая их, переносит человек, полагающий главное дело жизни в усилии для освобождения себя от грехов, соблазнов и суеверий, то есть в нравственном совершенствовании.
Не помню, как и что следовало одно за другим, но помню, что в этот вечер я ужасно любил дерптского студента и Фроста, учил наизусть немецкую песню и обоих их целовал в сладкие губы; помню тоже, что в этот вечер я ненавидел дерптского студента и хотел пустить в него стулом, но удержался; помню, что, кроме того чувства неповиновения всех членов, которое я
испытал и в день обеда у Яра, у меня в этот вечер так
болела и кружилась голова, что я ужасно боялся умереть сию же минуту; помню тоже, что мы зачем-то все сели на пол, махали руками, подражая движению веслами, пели «Вниз по матушке по Волге» и что я в это время думал о том, что этого вовсе
не нужно было делать; помню еще, что я, лежа на полу, цепляясь нога за ногу, боролся по-цыгански, кому-то свихнул шею и подумал, что этого
не случилось бы, ежели бы он
не был пьян; помню еще, что ужинали и пили что-то другое, что я выходил на двор освежиться, и моей голове было холодно, и что, уезжая, я заметил, что было ужасно темно, что подножка пролетки сделалась покатая и скользкая и за Кузьму нельзя было держаться, потому что он сделался слаб и качался, как тряпка; но помню главное: что в продолжение всего этого вечера я беспрестанно чувствовал, что я очень глупо делаю, притворяясь, будто бы мне очень весело, будто бы я люблю очень много пить и будто бы я и
не думал быть пьяным, и беспрестанно чувствовал, что и другие очень глупо делают, притворяясь в том же.
Пушкин перед смертью
испытывал страшные мучения, бедняжка Гейне несколько лет лежал в параличе; почему же
не поболеть какому-нибудь Андрею Ефимычу или Матрене Саввишне, жизнь которых бессодержательна и была бы совершенно пуста и похожа на жизнь амебы, если бы
не страдания?
Еще раз, кроваво вспыхнув, сказала угасающая мысль, что он, Васька Каширин, может здесь сойти с ума,
испытать муки, для которых нет названия, дойти до такого предела
боли и страданий, до каких
не доходило еще ни одно живое существо; что он может биться головою о стену, выколоть себе пальцем глаза, говорить и кричать, что ему угодно, уверять со слезами, что больше выносить он
не может, — и ничего.
Десятки лет проходили в этом однообразии, и никто
не замечал, что это однообразие, никто
не жаловался ни на пресыщение, ни на головную
боль! В баню, конечно, ходили и прежде, но
не для вытрезвления, а для того, чтобы
испытать, какой вкус имеет вино, когда его пьет человек совершенно нагой и окруженный целым облаком горячего пара.
И в самом деле, только что к полдню проснулись в избушке. Сделали новые перевязки больной и между тем спросили, как ее угораздило, после строгого наказу,
испытать лютого зелья. Цыганка рассказала, что она впросонках слышала, как на полке возился котенок; она встала, хотела по нем ударить и зацепила рукавом за пузырек… остального будто за жестокою
болью не помнила.
Но ведь вы знали и другие ощущения; вам бывало и сладко, и приятно; отчего ж, для разнообразия,
не испытать и
боль!
Для человека, понимающего жизнь как подчинение своей личности закону разума,
боль не только
не есть зло, но есть необходимое условие, как его животной, так и разумной жизни.
Не будь
боли, животная личность
не имела бы указания отступлений от своего закона;
не испытывай страданий разумное сознание, человек
не познал бы истины,
не знал бы своего закона.
Они даже
не могли
испытать, в силах ли будут подняться на ноги, так как туго завязанные мертвыми узлами веревки мешали им сделать малейшее движение. Оба только чувствовали от этих впившихся в тело веревок и от перенесенных палочных ударов нестерпимую
боль.
—
Не то важно, что Анна умерла от родов, а то, что все эти Анны, Мавры, Пелагеи с раннего утра до потемок гнут спины,
болеют от непосильного труда, всю жизнь дрожат за голодных и больных детей, всю жизнь боятся смерти и болезней, всю жизнь лечатся, рано блекнут, рано старятся и умирают в грязи и в вони; их дети, подрастая, начинают ту же музыку, и так проходят сот-ни лет, и миллиарды людей живут хуже животных — только ради куска хлеба,
испытывая постоянный страх.
Сказал это Колесников и подумал, что
не только он, а и вся ночь
не верит в то, что произошло на станции, и никогда
не поверит. И никогда, даже в ту минуту, как под его рукой упал убитый энский губернатор, ни в другие, казалось, более тяжелые минуты
не испытал Колесников такого ясного и простого чувства сердечной
боли, как теперь, над сонною рекой, когда кричали лягушки. Позади чиркнула спичка, закуривал Еремей.
Он спал меньше и меньше; ему давали опиум и начали прыскать морфином. Но это
не облегчало его. Тупая тоска, которую он
испытывал в полуусыпленном состоянии, сначала только облегчала его как что-то новое, но потом она стала так же или еще более мучительна, чем откровенная
боль.
Перетаскивая с дворником мебель, думал о том, как хитро устроен человек: птица к зиме летит на юг, а человек
испытывает влечение и любовь к дому своему, коробочке, копошится, устраивает, готовится к дождям и метелям. Сейчас у меня это носит характер даже увлечения, и только мелькающий в глазах образ моей Лидочки, которая в прежние года по-своему помогала мне в уборке, пронизывает сердце острой и безнадежной
болью. Ее-то уж
не будет!
Объясняясь в любви, Вера была пленительно хороша, говорила красиво и страстно, но он
испытывал не наслаждение,
не жизненную радость, как бы хотел, а только чувство сострадания к Вере,
боль и сожаление, что из-за него страдает хороший человек.
Благодаря головной
боли,
не позволявшей ей ни во что хорошенько вслушиваться и к чему-либо присматриваться, она
не испытывала никаких новых неприятных ощущений. Но к десерту ей стало так плохо, что сидевший рядом с нею губернатор спросил ее...
Он
не обвинял отца,
не жалел матери,
не терзал себя угрызениями; ему понятно было, что все в доме теперь
испытывают такую же
боль, а кто виноват, кто страдает более, кто менее, богу известно…